Уистан Хью Оден «Похоронный блюз»

Уистан Хью Оден, «Похоронный блюз»
(перевод avva.livejournal.com)

Часы останови, а телефон разбей.
Собаке кость метни, не время лаять ей.
Рояли зачехли. Пусть под глухую дробь
Выходят люди. И выносят гроб.

Пусть самолёты сквозь натужный стон
На небе чертят надпись: Умер Он.
Пусть креп покроет шеи голубей на площадях,
У постовых пусть будут чёрные перчатки на руках.

Он был мой север, юг, мой запад и восток,
Роман в шести частях, воскресный эпилог.
Мой день и полночь, мой жар и дрожь.
Я верил, что любовь — навечно. Это ложь.

Пройдись и погаси все звёзды по одной.
Луну отправь на склад, и солнце — за луной.
В ночь вылей океан, смети в корзину лес.
Отныне ничего не будет больше здесь.

W.H.Auden, Funeral Blues

Stop all the clocks, cut off the telephone,
Prevent the dog from barking with a juicy bone,
Silence the pianos and with muffled drum
Bring out the coffin, let the mourners come.

Let aeroplanes circle moaning overhead
Scribbling on the sky the message He Is Dead,
Put crepe bows round the white necks of the public doves,
Let the traffic policemen wear black cotton gloves.

He was my North, my South, my East and West,
My working week and my Sunday rest,
My noon, my midnight, my talk, my song;
I thought that love would last for ever: I was wrong.

The stars are not wanted now: put out every one;
Pack up the moon and dismantle the sun;
Pour away the ocean and sweep up the wood.
For nothing now can ever come to any good.

Ещё, для сравнения, перевод Иосифа Бродского

Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль, под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.

Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах «Он мертв» над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики — в перчатках черных пусть.

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.

Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.

Саша Чёрный. Молитва.

Саша Чёрный

Молитва

Благодарю тебя, создатель,
Что я в житейской кутерьме
Не депутат и не издатель
И не сижу еще в тюрьме.

Благодарю тебя, могучий,
Что мне не вырвали язык,
Что я, как нищий, верю в случай
И к всякой мерзости привык.

Благодарю тебя, единый,
Что в Третью Думу я не взят,—
От всей души, с блаженной миной
Благодарю тебя стократ.

Благодарю тебя, мой боже,
Что смертный час, гроза глупцов,
Из разлагающейся кожи
Исторгнет дух в конце концов.

И вот тогда, молю беззвучно,
Дай мне исчезнуть в черной мгле,—
В раю мне будет очень скучно,
А ад я видел на земле.

1907 год.

Владимир Леви. Любовь измеряется мерой прощения…

Владимир Леви

Владимир Леви
Владимир Леви

Любовь измеряется мерой прощения…

Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность — болью прощания,
а ненависть — силой того отвращения,
с которым ты помнишь свои обещания.

И тою же мерой, с припадками ревности,
тебя обгрызают, как рыбы-пирании,
друзья и заботы, источники нервности,
и все-то ты знаешь заранее…

Кошмар возрастает в пропорции к сумме
развеявшихся иллюзий.
Ты это предвидел. Ты благоразумен,
ты взгляд своевременно сузил.

Но время взрывается. Новый обычай
родится как частное мнение.
Права человека по сущности — птичьи,
а суть естества — отклонение,

свобода — вот ужас. Проклятье всевышнее
Адаму, а Еве напутствие…
Не с той ли поры, как нагрузка излишняя,
она измеряется мерой отсутствия?

И в липких объятиях сладкой беспечности
напомнит назойливый насморк,
что ценность мгновенья равна Бесконечности,
деленной на жизнь и помноженной на смерть.

Итак — подытожили. Жизнь — возвращение
забытого займа, сиречь — завещание.
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность — болью прощания…

Христос Воскресе!

«Пасха в Петербурге»

Гиацинтами пахло в столовой,
Ветчиной, куличом и мадерой,
Пахло вешнею Пасхой Христовой,
Православною русскою верой.

Пахло солнцем, оконною краской
И лимоном от женского тела,
Вдохновенно-веселою Пасхой,
Что вокруг колокольно гудела.

И у памятника Николая
Перед самой Большою Морскою,
Где была из торцов мостовая,
Просмоленною пахло доскою.

Из-за вымытых к празднику стекол,
Из-за рам без песка и без ваты
Город топал, трезвонил и цокал,
Целовался, восторгом объятый.

Было сладко для чрева и духа
Юность мчалась, цветы приколовши.
А у старцев, хотя было сухо,
Шубы, вата в ушах и галоши…

Поэтичность религии, где ты?
Где поэзии религиозность?
Все «бездельные» песни пропеты,
«Деловая» отныне серьезность…

Пусть нелепо, смешно, глуповато
Было в годы мои молодые,
Но зато было сердце объято
Тем, что свойственно только России!

И.Северянин. Тойла (Эстония), 1926.

Владимир Маяковский. Лиличка!

Маяковский

Лиличка!

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

26 мая 1916
Петроград

 

Исполнение стихотворения в виде песни от А. Васильева (Сплин)

Прочитанное А. Васильевым стихотворение

Вам!

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие, нажраться лучше как,-
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!
(1915)

mayakovsky2

Сплин. Оркестр.

Исполнитель: Сплин
Альбом: Резонанс. Часть 2
Композиция: Оркестр
муз. Васильев А. / сл. Васильев А.

Я буду краток, если что.
Землетрясение или шторм,
Или цунами и весь мир вверх дном,
Или смятение в головах.
Я буду краток в двух словах
Или вообще всего в одном.
Или вообще не надо слов,
И ветер дул поверх голов,
И люди все склонили головы.
Как будто слов никто не знал,
Оркестр музыку играл,
И разлетались голуби.

Припев:
Вот так, вот так, вот так оркестр играет в такт.
Вот так, вот так, вот так.

Над домом развевался флаг,
И в небе появился враг
И ну давай кружить над городом.
Враги несли ему урон
И, окружив со всех сторон,
Морили город голодом.

И город пальцы сжал перстом,
Перекрестил себя крестом,
Чтоб на себе не дать поставить крест.
Мой город сохранил лицо,
Прорвал блокадное кольцо,
И вновь зовет к себе оркестр.

Припев:
Вот так, вот так, вот так оркестр играет в такт.
Вот так, вот так, вот так оркестр играет в такт.
Вот так, вот так, вот так.

Пока ты мокнешь под дождем,
Сверкают молнии и гром,
Пока ты сердцем не совсем остыл,
Тебе так много предстоит,
Но вот смотри — прекрасный вид:
И новый дом, и сад, и сын.

Среди совсем чужих земель
С меня в момент слетает хмель,
Слетает хмель на цифре 37.
Теперь я знаю что сказать,
Вы остаетесь зимовать,
Мы остаемся на совсем.
Оркестр играет сразу всем.

Припев
Вот так, вот так, вот так оркестр играет в такт.
Вот так, вот так, вот так оркестр играет в такт.
Вот так, вот так, вот так оркестр играет в такт.
Вот так, вот так, вот так.
(2014г.)

Сплин. Рай в шалаше.

Очень душевная песня. Слова цепляют по-настоящему сильно!

Исполнитель: Сплин
Альбом: Резонанс. Часть 1
Композиция: Рай в шалаше
муз. Васильев А. / сл. Васильев А.

Всё, что случилось — останется нам.
Мчится корабль навстречу волнам,
Дерево смотрит вслед кораблю,
Шепчет печальную песню свою.
Если по правде — давай без обид:
Тот, кто убил — тот и убит.
Кто в дождь отдал плащ — тот под плащом.
Тот, кто простил — тот и прощён.
Пусть разлетаются листья и пусть,
Дерево шепчет на радость и грусть,
Мчится корабль навстречу волнам,
Всё, что случится — останется нам.

Ляжем на вёсла,
Кто не мечтал в этой жизни хоть раз всё отправить к чертям,
В одиночку пройти океан,
Посвящая сверкающим звёздам
Строчку за строчкой, целый роман.

Находя только в этом усладу,
Ничего не боясь, кораблём управляя шутя,
Ничего не теряя уже,
Предпочтя дворцовому аду рай в шалаше.
Предпочтя дворцовому аду рай в шалаше.

Рай в шалаше…рай в шалаше.

Семен Исаев. Прощание.

Ну, я пошёл… Меня зовут…
Не обещаю скорой встречи…
Я знаю: время, как мазут,
Поверху мажет, но не лечит.

Когда наш век пройдёт на треть,
Тогда, совсем уже другие,
Мы вспомним жизнь, любовь и смерть,
Чтоб постареть от ностальгии.

А впрочем, что я говорю?
Меня зовут огни, пожары!
И я пойду, и я сгорю,
И никогда не буду старый…

Конечно, бред! Короче, всё!
Оревуар! Аривидерчи!
Я знаю: время, как лассо,
Нас перетянет, искалечит

И выжмет в серое сырьё,
Чтоб незаметно через гетто
Мы понесли своё старьё,
В летах не замечая лета…

Но это тоже перебор:
Всё образуется иначе.
А наш последний разговор –
Он больше ничего не значит.

Пока, пока! До сорока!
Мы будем жить! А с нами память!
И мой аккаунт из ВК,
Пожалуйста, не надо банить.
Семен Исаев. 2013.

В исполнении автора:

Семен Исаев. Правда.

Это правда – то, что у нас внутри,
Мы приходим к ней, и она нам рада.
К ней ведут разбитые фонари,
А вокруг неё высока ограда.

Интересно, что это за цари
Утаили правду от нас в чертоге?
А ещё какие-то дикари
Перебили лампочки вдоль дороги…

Это наши страхи убрали свет,
Потому что правда бывает страшной.
Это наши души сошли на нет
И укрыли правду в бездушной башне.

Повтори, пожалуйста, повтори.
Повтори для нас, если это правда.
Это правда – то, что у нас внутри.
Мы приходим к ней, и она нам рада.

Мы приходим к ней, как слепцы во тьме,
Нарушая злые законы эго.
Так смешно за правду сидеть в тюрьме,
Потому что всё состоит из ЛЕГО.

А ведь раньше мыльные пузыри
Мы пускали в небо из подворотни.
Это правда – то, что у нас внутри,
Остальное, внешнее, скоро лопнет!

Мы умрём? Конечно же, мы умрём,
Только наша правда не умирает.
Потому она и глядит с добром,
Потому она и зовётся раем.

Повтори, пожалуйста, повтори.
Повтори для нас, если это правда.
Это правда – то, что у нас внутри.
Мы приходим к ней, и она нам рада.

Семён Исаев. 2013.

В исполнении автора:

С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОВЫМ!

V.S
В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая в
человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.

Иосиф Бродский.
24 Декабря 1971 года.